Михаил Сухотин: О рисовании как средстве развития коммуникации написано очень много. Здесь я хотел бы поделиться своим опытом более частного характера: рассказать о развитии диалога с помощью рисования.
С Андреем много занимались с раннего возраста. В 6 лет у него были только эхолалии, а к 8 годам он был уже говорящим ребёнком с социальными навыками, интересами и предпочтениями. Речь следовала, как правило, недавнему образцу, могла содержать просьбу, предложения более чем из 4 слов. Он здоровался, прощался. Часто от волнения раскачивался и тряс кистями рук. Но как и у других детей, преодолевающих свой аутизм, у него ещё оставались черты некоторой «закапсулированности», когда, что бы он ни делал, о чём бы ни говорил - он всегда находился от собеседника за какой-то непреодолимой стеной. Недаром его любимым образом был батискаф (как правило изображался без пассажиров).
Андрей самостоятельно (как правило без спроса) с интересом исследовал окружающую среду: разбирал игрушки, заглядывал за большие предметы, катал мячи, строил разные сооружения из лего и кубиков, хотя ролевая игра ему ещё не давалась. При этом к общению его очень тянуло (один из самых сильных стимулов его развития), но проблема была в неразвитости диалога: ответ мог быть вполне адекватным, но ждать его приходилось целые минуты - какая уж тут беседа! Естественно, его речь при этом была эмоционально бедна, интонационно нивелирована.
Компенсируя нехватку речевого общения, Андрей очень много и охотно рисовал. За неделю набирались целые папки рисунков. Нарисовать для Андрея всегда было проще, чем написать, а написать - примерно так же, как отреагировать речью.
Речь Андрея была довольно пассивна, поэтому наши беседы проходили в основном в форме вопросов и ответов.
Ему бывала непонятна вопросительная интонация: вместо ответа он, как эхолалию, повторял за вами заданный ему вопрос.
Наша работа включала 2 этапа:
на индивидуальных занятиях мы с Андреем шли от простого к сложному: от рисунка к речи. Тут у нас было 3 основных цели:
- увеличить темп беседы;
- поддерживать личную адресацию;
- воспринять новые разговорные интонации;
Очень важным было то, что наши индивидуальные занятия входили в программу занятий клуба «Окно» (мы работали там совместно с Сергеем Демчуком и Александром Подольным), а когда они заканчивались, мы шли пить чай за одним столом со всеми остальными участниками клуба. Здесь Андрей мог рассказать о себе на тему, сходную с тем, что он только что со мной рисовал и проговаривал. Моя задача была только в том, чтобы скорректировать эту его речь: встраивая её в общую беседу, помочь ему использовать на практике уже проработанные темы и интонации. Его рассказ о себе мы иногда репетировали заранее.
Занятия проходили за компьютером и строились в форме игры. Тут нам удавалось пообщаться друг с другом интенсивнее, чем обычно, и это Андрею нравилось.
Мы сидели рядом, и это помогало мне, когда было возможно, не потерять, но, наоборот, - поддержать ответной заинтересованной реакцией его личное обращение ко мне в проговаривании написанного и в тех речах, которыми это сопровождалось. Это удержание личной адресации было особенно ценно: мой собеседник часто «улетал», предпочитал автоматическое общение личному. Поэтому я, проговаривая написанное и немного продолжая его в устной речи, обычно брал его за руку, а иногда обращался к нему в прямом контакте «голова к голове», а когда было можно - заглядывал прямо в лицо.
Правила этой «игры» были просты: с помощью программы Paint я делил экран на 2 части вертикальной линией. В правой Андрей рисовал мышью тему нашей будущей беседы. Обычно это были какие-то его последние впечатления. Рисовал он очень быстро весь рисунок от начала и до конца, так что я просто ждал его появления, не пытаясь по ходу рисования его комментировать: это бы нам только помешало. Как я уже писал, он делал это легко и выразительно - будь то бумага или компьютер. Особенно ему нравилась цветовая заливка контура.
Затем в левой части, стараясь «перехватить» темп рисования, мы составляли печатные диалоги по теме рисунка, разделяя размером шрифта вопросы и ответы (начиная с рис. 4, мелким шрифтом набраны мои вопросы, крупным - его ответы). Это перехватывание убыстряло наше общение. Ответы Андрей печатал самостоятельно, так же как рисовал рисунки. Сразу вслед за напечатанным высказыванием (или нескольких) мы, «перехватывая» его темп, «озвучивали» его, проговаривая устно с как можно более выраженными интонациями, где можно - добавляли эмоций, «разыгрывая» в лицах написанное. Когда возникали какие-то двусмысленности или непонятности, такое «разыгрывание» было и наилучшим способом понять прямой смысл написанного.
Например, в одном из рисунков (он не представлен в этой статье) речь шла о косолапом медведе. Выяснилось, что Андрей понимает косолапость как косматость, «космолапость». И интересно было ему попробовать идти самому «стопами внутрь» за мёдом, когда неудобно и спотыкаешься. А я специально ставил ему разные мешающие ходьбе препятствия. Он тогда хорошо почувствовал на себе что такое «косые лапы», запомнил потому что разыграл, и разыграл эмоционально.
Написанное продолжалось в устной речи не только чтобы немного развернуть высказывание, но и чтобы как можно больше насытить его интонационно.
Например:
1)
- что ты любишь делать в деревне?
- НЕСУСЬ К ПЛОЩАДКЕ
после повторения вслух мной добавлялся призыв, иллюстрирующий и обобщающий ситуацию: «Побежали!», Андрей пытался повторить интонацию.
2)
- какой твой любимый цвет?
- СИНИЙ
после повторения вслух я предлагал пример как бы иллюстрирующий ответ Андрея: «небо бывает синее-синее, море бывает синее-синее, цветы бывают синие-синие», он охотно повторяет интонацию усиления уже от своего лица (ведь она - продолжение его собственного высказывания).
3)
- Андрей, ты видел мышей?
- Я ВИДЕЛ В ЗООПАРКЕ МЫШЕЙ
- какие они были?
- ЗЛЫЕ
после повторения написанного вслух я продолжал речь Андрея, опираясь на его рисунок Щелкунчика с окровавленным мечом: «Но я их не боюсь. Пусть только подойдут!» Ему всегда было легче овладеть новой интонацией, если она предлагалась ему как продолжение его собственной речи. Он повторял: «Пусть только подойдут!»
Эти кусочки устной речи, продолжающие его речь письменную, которые я предлагал Андрею для повторения, приведены здесь (некоторые - по аналогии) после рисунков и диалогов к ним.
рис. 1
это гриб-мухомор
разве мухоморы собирают? (вопросительная интонация была сложна для Андрея)
нет, мухомор есть нельзя (жест отказа)
***
рис. 2
- ДАВАЙ РАССКАЖЕМ ПРО МОЮ ПОДВОДНУЮ ЛОДКУ
- Давай. У моей подводной лодки большо-о-ой винт. Смотри какой высо-о-окий перископ!
(интонационная акцентировка размера: Андрей неслучайно рисовал большим то, что сам знал лучше)
***
рис. 3
В первых рисунках и надписях Андрея характерен его уход от предложенного общения в чистую номинацию: в основном он просто перечислял свои любимые книги и фильмы. «Прокопьич» - это из Бажова. А на рисунке - пчёлы, вылетающие из дупла. Интересно, что рисунок объединяет в себе образы его любимых произведений: здесь есть и цветок, и яблоко и дерево (деревяшки) с зелёным листом (дуб зелёный, который у лукоморья), и пчёлы, хотя надпись составлялась после рисунка. Теперь уже ретроспективно просматривая его работы, я вижу, что это, похоже, была его «визитная карта»: рассказ о своих предпочтениях, как бы сплавленных в одно визуальное целое. Ни в какой диалог она, понятно, не встраивалась. Здесь я ещё ничего не печатал, а стало быть, нет разделения реплик диалога по размеру шрифта.
***
рис. 4
Андрей печатал немного медленней меня, но всё равно довольно быстро. Несмотря на мои попытки подключить его к убыстренному диалогу, он продолжал просто перечислять героев «Серебряного копытца» и называть свои любимые книги. Только в самом конце появился небольшой разговор, жёстко привязанный всё к той же книге.
***
рис. 5
Андрей заинтересовался знаком вопросительной интонации, стал им разделять высказывания. Мы специально её прорабатывали, разыгрывая на тех темах, которые его насущно интересовали. Интересно, что здесь, наконец-то включившись в письменных диалог, Андрей взял его с интонации: начал именно со знака вопроса. Это подтверждает моё давнее наблюдение - насколько для развития речевого общения важен графический знак.
Мы разыгрывали отъезд поезда, подражали звукам его движения, прощальным крикам провожающих («До свиданья! Привет дедушке! Счастливого отдыха! Возвращайтесь скорей!»), потом оказывалось, что кто-то что-то забыл в вагоне (фотоаппарат), поезд останавливали стоп-краном, все качались и падали, приходил машинист, выяснял «Что тут происходит?», наконец-то фотоаппарат (мечта Андрея) возвращали провожающим, ну и т.д. При этом эмоционально проговаривалось очень многое,
Андрею нравилось всё это разыгрывать, он повторял просьбы, возмущённые или радостные крики… В конце нашего письменного диалога он сам уже уверенно воспроизводил вопросительную интонацию: «Я?», «КТО Я?» в ответ на несколько ошарашивший его вопрос: «кто ты?». Тем, что он усваивал, он потом легко пользовался. Этим объясняется и появление суффикса в слове «ДРУЖИЩЕ»: он только что проходил его на логопедических занятиях.
***
рис. 6
Диалог получается, и несколько вопросов-ответов со скоростью быстрого набора на клавиатуре - это уже достижение Андрея.
После всего написанного мы продолжили тему так: Андрей с мамой играли на площадке и гуляли в лесу, но начался дождь, и они спросили у кота в сапогах чей это лес. Ответ: «маркиза Карабаса». Тогда они пошли к маркизу и стуча в ворота его замка, очень жалобно просили: Ну пожалуйста, пусти-ите нас погреться, мы промо-окли, мы замё-ёрзли».
Помню, как примерно через час после этого на клубном чаепитии, когда заняли их с мамой места за столом, Андрей уже без подсказок сам стал просить (очень обиженно): «Пусти-ите меня на моё место. Я тоже хочу чай пить» - в точности как было на занятии.